ФЭНДОМ


Путешествие во времени — пятый рассказ третьего цикла «Последующие приключения кота Мяунжика Враузера». Не требует знания других историй перед прочтением, так что вполне может рассматриваться отдельно.

Читать!

Предпоследний день лета принёс с собой незначительное освежение благодаря прошедшему ночью дождю, но под вечер духота с жарой вновь вступили в силу, словно намереваясь вбить жителям кошаче-собачьего городка в память финальные часы сезона. Как и все последние разы, котята встречали бравого кота-рассказчика Мяунжика Враузера у озера в тени листвы, требуя непременно какой-нибудь интересной истории. Поздоровавшись и выслушав запрос, Мяунжик стал чесать лапой за ухом, припоминая что-нибудь, а потом вдруг выдал:

— Ну-ка, котятки, кто знает продолжение мудрой цитаты: «Те, кто не помнят своей истории, обречены…»?

Слегка задумавшись, слушатели рассказов стали выдавать свои мысли. Первым сделала предположение Ютаха:

— Не помнящие истории обречены получить двойку!

— Хе-хе-хе, и вправду! Но это чисто ученический подход, вижу, вы уже прямо сейчас готовы окончить каникулы и идти в школу.

— Ну уж нет!

— Ладно-ладно, так какие ещё предположения?

— О, кажись, знаю! — радостно объявил Васька. — Слышал эту фразу: «Кто не помнит своей истории, обречён повторять её».

— Ага, а кто изучает её слишком глубоко, обречён рехнуться! — тут же пошутил Фырсик.

— Хм… Ну, второй части цитаты в оригинале не существовало, но теперь, видимо, появится продолжение, ха. Как вы думаете, для чего я привёл это изречение?

— Будешь рассказывать про далёкое прошлое?

— Именно! Вернее, про моё временно́е путешествие.

Путешествие во времени

После разбития наёмной и собственной армий Бульбадога этот пёс не мог представлять угрозы как минимум неделю. Полученное затишье многими было использовано для передышки. Кошачий Научно-Исследовательский Институт отлично справлялся с переработкой трофейной «Псарни», так что к следующей битве мы уже почти наверняка могли ответить псам-хулиганам их же оружием. Моё присутствие на работе даже не было необходимо, и, воспользовавшись этим, я решил тоже передохнуть.

         Увлёкшись драками, я чуть не пропустил одно знаменательное событие: вместе с вернувшейся с Луны очередной экспедицией (полёты в космос теперь проводились сравнительно часто, хоть и нерегулярно) в наш город вновь изволили прибыть знакомые селениты. Мы встречались с ними не раз, и однажды лунные жители даже предоставили нам особый напиток, временно позволивший овладеть телекинезом. Нынче же, поговаривали, они опять привезли что-то интересное, но их лидер Хоба продемонстрировать сие намеревался лично мне, как старому знакомому. Хорошо, что слухи вовремя дошли до моих ушей, а то бы и неприлично было.

         Не буду останавливаться на инопланетянах: вы уже знаете о них из ранних историй, а их пребывание в городе не особо примечательно. Ну, обычные себе туристы, только и того, что с Селены, подумаешь. А вот их подарок оказался поистине дивным. То, что привезли селениты, называлось в их среде «песками времени» (согласно переводу котобильника). Где-то уже слышал такое словосочетание, но неважно…

Дар и впрямь был похож на песок, запакованный в какие-то ящики внеземного образца. Гости утверждали, что «пески» эти позволяли переноситься в прошлое. Нет, не физически — мысленно. Лунное нечто, по словам инопланетян, обладало сильным ментальным полем и было способно погрузить любого желающего в подобие сна, в котором он оказывался на почти этом же месте в другое время, волен делать, что хочет. Селениты глаголили что-то про вкапывание в память, в дальние её уголки, где генетически заложены воспоминания предков (никогда на биологии акцент не делал, а генетику вообще не люблю, так что кроме сути ничего вам не перескажу).

По утверждению Хобы, «пески времени» использовались на спутнике Земли для изучения истории путём созерцания всего своими глазами — штуковина давала полноценно присутствовать в прошлом, даже, по желанию, воздействуя на него, но не влияя на настоящее. Да уж, очень полезно для современного мира, а то коверкают все историю, как хотят, трактуют по-своему, и уж не знаешь, чему и верить! Причём, что интересно, песок переносил не точно в желаемый момент прошлого, а в какие-то приблизительные хронологические рамки. Наибольшая вероятность попасть была в то время, которое «несло наибольшую ментальную энергию», проще говоря, сильнее всего запомнилось предкам.

Приняв дар и как следует поблагодарив внеземных гостей, я был в нетерпении испробовать на себе необычайную вещь. Способ погружения в прошлое, кстати, был очень оригинальным: требовалось просто засунуть голову в песок, аки страус (естественно, позаботившись о подводе воздуха), и тут же наступал сон, длившийся ровно в семь раз короче фактического времени пребывания в глубинах истории. Также говорилось, что течением сна можно было управлять, например, пропуская пару часов или дней, либо же уходя сознанием в абсолютно другой период.

Надеясь, что моей ментальной энергии хватит для всего неведомого, я предупредил товарищей о грядущем моём отсутствии, надел респиратор с подведённой к нему трубкой и опустил голову в «пески времени».

Форсирование Днепра

Путешествие во времени Днепр

Путешествовать во времени я решил от позднего к более древнему, и первой вехой истории, в которую хотел перенестись, была ужасная и незабываемая (в плохом смысле) Великая Отечественная, или Вторая мировая война. Временно́й сон наступил мгновенно, и вот мой разум «пробудился» в далёком, но ещё свежем в памяти многих тысяча девятьсот сорок каком-то году. Я лежал на земле мордой вниз. Приподнявшись, а затем и полностью встав, я встряхнулся и понял, что вполне чувствую своё тело и могу им обыкновенно управлять, как и во всех снах. Что ж, очень хорошо.

Первым делом требовалось осмотреться. Я ожидал узреть привычные родные пейзажи и сориентироваться насчёт местоположения, но то, что было увидено, просто меня поразило и оставило в исступлении на несколько минут. Кругом была чёрная, опустошённая земля, во всех направлениях почти до горизонта виднелись обугленные, разрушенные дома, одинокие, тоже зачастую погоревшие деревья уныло торчали среди всего этого, а вдалеке кое-где ещё даже то ли виднелся, то ли чудился дым пожарищ. Такое было впечатление, что мне довелось оказаться в каком-то постапокалиптическом мире, а может, просто в преисподней. В нос бил какой-то незнакомый резкий запах, смесь гари, крови… Нет, определить компоненты, наполнившие воздух, было невозможно, но в нём явно стоял запах смерти.

Узнать местность нельзя никак, но тут до моего чуткого слуха донёсся вроде как шум воды. Я двинулся в том направлении, вышел на холм и увидел бегущие воды реки, простирающиеся, казалось, до края земли. Днепр! Огромная река, местами шириной в два-три километра, разделившая земли Украины на правобережные и левобережные. Я хотел было двигать вдоль воды, надеясь куда-нибудь да выйти, но вдруг заприметил огромные группы людей, снующие у берега и даже бросающиеся в воду, видимо, пытаясь переправиться, на чём попадёт под руку. Присмотрелся: форма советская.

Выжженная земля, Днепр, советские солдаты, переправа… Это же самый разгар форсирования великой реки, а значит, се сорок третий год, сентябрь или октябрь. Немцы были вытеснены с Левобережной Украины, уничтожая при отступлении всё, что только можно, и теперь надеялись надолго задержать СССР у Днепра. По ту сторону реки возводился Восточный вал, призванный помочь оккупантам в обороне, а по эту стягивались отечественные войска с твёрдым намерением пересечь воды.

Догадавшись о текущем историческом событии, я направился к солдатам, надеясь принять участие в сражении или просто стать его прямым очевидцем. Все бойцы усердно трудились, сооружая плоты, спуская их на воду, запихивая на плавсредства редкую технику, помогая отчалить товарищам и отправляясь по водам сами. Было даже как-то неудобно их отвлекать, но тут мне удалось заприметить собаку. Породистую, крупную такую собаку, военную, которые, по слухам, очень сильно помогли в Великой Отечественной нашим ребятам. Говорят, псы и мины искали, и след брали, и, похоже, просто поддерживали своим присутствием солдат.

Решив, что разговориться с псиной будет попроще, чем с людьми (а то они, того и гляди, чересчур изумятся моей человеческой речи), да и не желая мешать солдатам, я подошёл к четырёхлапой поддержке армии. Собака (звали её Руся) ничуть не удивилась ни моему появлению, ни моему обращению и дружелюбно ответила на интересовавшие меня вопросы, видимо, сразу узрев во мне соотечественника. Версия о форсировании Днепра была подтверждена, также я узнал, что некоторым группам уже удалось захватить плацдармы на противоположном берегу, но основные силы всё ещё были с этой стороны. Немцы нещадно обстреливали плавательные средства из пулемётов, артиллерии и чего только можно было, так что переплывал реку лишь небольшой процент форсировавших, да и тем закрепиться было чрезвычайно трудно. А вот спрашивать про текущий месяц и число я счёл лишним, но всё равно было понятно, что это где-то конец сентября или октябрь. Ещё около месяца будет продолжаться битва за Днепр, и имелась возможность принять в ней участие.

— А что известно о тактике? — спросил я. — Здесь, ты говоришь, довольно широкое место, а вражеский берег неплохо укреплён, но всё равно переправа происходит в этом районе. Неужели никто не придумал обойти там, где поуже, или где фашисты свой вал не достроили?

Руся почесала задней лапой за ухом, вскоре ответив:

— В самом начале имелась возможность обойти, и это бы, вероятно, сократило наши потери именно во время переплыва, но… но на это бы ушло намного больше времени. Каждый потраченный день-другой позволяет немцам подтягивать силы и укреплять оборону, и только немедленный удар может дорого, но верно решить дело. Кроме того, я слышала разговоры командования, что подгоняет нас ещё кое-что. Мы хотим сделать подарок товарищу Сталину, взяв Киев ко дню Октябрьской революции. Укрепляются фашисты окаянные, не укрепляются, но обходной путь ни за что бы не позволил исполнить это намерение. Нам и теперь торопиться приходится, хотя в запасе под месяц, но все уверены: к седьмому ноября город будет наш!

— Вот так вот… И всё же, что, никакой тактической части? Просто отряд за отрядом идут, теряют личный состав, кто-то добирается, и медленно, но верно достигается цель?

— Нет, почему же? Тактика ого-го какая: движемся только ночью, когда темнотою скрыты от прицельного огня, организуем ложные плацдармы для рассредоточения огня, бойцов на захваченных точках поддерживают артиллерией и с воздуха. И это только из того, что я знаю!

— Ну, тогда хорошо. Слушай, а тут есть ещё псы, коты?

— Наверняка где-то есть, но именно здесь уже нет: поуходили со своими отрядами…

— Что, если зверям действовать отдельно от армии? Переплыть реку на чём-нибудь, собраться на том берегу, подобраться к огневым точкам противника, да и «заглушить» пулемёты? Оккупанты-то по людям стреляют, а собака или кот им зачем?

— М-м-м, нет, я пойду в дело только с солдатами. Мы сработались давно, и я им в качестве моральной поддержки требуюсь. Да и говорила же: переправы все ночью, так что немцы бьют вслепую, просто поливают огнём реку, иногда ещё наугад водя прожекторами. Пёс ты, кот, или человек — пулям всё равно. Разве что после переплытия уж можно будет действовать по обстоятельствам. Только не знаю, добрался ли кто из моих сородичей на тот берег…

— Ясно. Ладно, а когда отряд, при котором ты состоишь, выдвигается?

— Кажется, завтра, вернее, в ночь с сегодня на завтра. А что, хочешь присоединиться?

— Конечно же! Я не могу просто так тут ходить, когда совершается такое великое дело!

Узнав о моём намерении, Руся провела меня к солдатам, тоже довольно радушно отреагировавшим на появление кота, и тут я принялся дожидаться начала переправы. Решил задремать и, уже закрыв глаза, услышал вдруг диалог, по-видимому, офицера с рядовым.

— Ну, что, боец, пойдёшь?

— Пойду, товарищ командир, — не задумываясь, отвечал солдат, и тут глянул на меня, — только бы отоспаться после двух бессонных ночей.

Офицер был удивлён. Неясно, чем именно: то ли храбростью, то ли тем, что его бойцы двое суток не сомкнули глаз, но было очевидно, что настроения в отряде были вполне боевые. Значит, и другим нет смысла унывать — верим в успех, и он придёт.

Вскоре после полуночи отряд двинулся. На подготовленных и проверенных днём плотах, рыбацких и штатских лодках стали размещаться советские солдаты. Вёсел почти не имелось, и в ход шли разнообразные палки. Русе повезло устроиться в ногах ребят, которым досталась лодка, я же пристроился на краю бревна, выступавшем из всей конструкции плота. Отчалили.

Луна не светила, и сие было очень даже хорошо. Люди, наверное, почти ничего не видели, но мне (с кошачьим-то зрением!) удавалось различать соседние плавсредства, которые шли на удивление слаженно, будто гребцы чувствовали друг друга. Через какое-то время стали видны бегающие по Днепру пятна света — фашистские прожектора, и скоро нам предстояло войти в эту полосу. Я невольно сглотнул слюну. Вот-вот нас засекут и начнут яростно обстреливать, пусть и неприцельно, и тогда лишь везение или воля высших сил определит судьбу каждого.

Кстати… Про смерть при пребывании под воздействием «песков времени» селениты ничего не говорили, и неясно, что же будет, если сейчас меня убьют. Пожалуй, впервые в жизни меня охватила боязнь неизвестности (быть может, оттого, что это был сон — в реальности я не позволял себе такого). Наверное, что-то похожее чувствовали и ребята, оказавшиеся сейчас в аналогичных условиях. Но едва мы вплыли в линию «бега» прожекторов, всё устрашение вдруг прекратилось, сменившись покорным ожиданием того, что будет. Может, нам удалось перебороть себя, а может, страх достиг такой степени, что сам задушился.

Просто в метре от плота прошмыгнул свет. Кажется, никто задет им не был, вот только ещё грести не меньше километра. Один прожектор засветил воды позади линии форсирующих, другой снова «просканировал» реку спереди от нас. Наверное, никто ни о чём старался не думать в тот момент, когда очередной пучок света выявил один из плотов. Подувший ветер усилил напряжённость картины и принёс с собой стрекотню пулемётов. Кто-то всхлипнул, что-то плюхнулось в воду, и некоторые солдаты попрыгали в холод Днепра. Загремела артиллерия, и вскоре стали вздыматься брызги от снарядов.

Чем дальше мы продвигались, тем чаще свистели пули, и тем больше бойцов прыгали в воду, чтобы укрыться от них. Под неумолкающим огнём число наших, наверно, редело, но уцелевшие после каждого яростного залпа вновь забирались на лодки, толкали их, гребли, а лишь снова их накрывало светом и пулями, опять прыгали под воды реки.

Пламя раскалённых пальбой вражеских орудий уже можно было увидеть издалека, когда раздались выстрелы с несколько другой стороны. Где-то над землёй, вестимо, на немецком валу, блеснула вспышка взрыва, и несколько пулемётов ненадолго заглохло.

— Там наши!

— Вперё-ё-ёд!!!

— За Родину! — раздались радостные крики форсирующих солдат, и плавательные средства, насколько было возможно, прибавили ходу, направившись к уже закрепившимся на том берегу ребятам.

Во время финальной части переправы (казавшейся, пожалуй, чуть ли не длиннее всей остальной) пропало не меньше половины добравшихся сюда, из воды почти никто не высовывался, и не было даже возможности приподнять голову, не словив свинца. На моём плоту осталась в живых только треть ребят, меня самого задело шальной пулей, но не серьёзно. Вот уже и берег!

Высадка оказалась не легче плавания, поскольку пулемёты здесь ещё простреливали, а водное укрытие закончилось. Впрочем, был замечен земляной скос, к которому солдаты сделали рывок. Под укрытием рельефа вышло спрятаться от огня и отдышаться. Немцы палили ещё минут десять, сперва, видимо, по доплывавшим группам, а потом просто по Днепру для профилактики, но вот почти все орудия замолкли, и вновь стали лишь бегать по реке прожекторы.

— Ну, слава Богу! — с трудом от переохлаждения, но уже облегчённо проговорил кто-то из рядовых. — Теперь бы только закрепиться.

Солдаты с немногими уцелевшими командирами принялись перегруппировываться, а я стал искать Русю. Лодку с собакой, видимо, отнесло довольно далеко от нас, но обнаружить четырёхлапую поддержку армии получилось.

— Удалось! Удалось! — радостно взвизгивала собака.

— Ух! Ну и ну, — я помолчал, приходя в себя и обдумывая дальнейшие действия. — Так, сегодня ещё будут переправляться другие отряды?

— Конечно же! Думаю, кто-то уже отчалил вслед за нами.

— Значит, скоро немцы заработают снова. Вот что: один из многих пулемётов, да ещё и какая-то артиллерийская ерундовина располагались недалеко отсюда, я хорошо запомнил. Есть ещё псы? Попытаемся устранить ближайшую огневую точку — и переплывать станет немножечко легче, и при передислоцированнии нашей группы меньше риска будет. А?

— Бойцы пока выжидают: когда фашисты вновь отвлекутся на реку, можно будет добраться до товарищей. Однако если хочешь упростить задачу остальным форсировщикам, то надо торопиться: их вот-вот засекут. Да, я видела тут пса Полкана, думаю, он тоже будет рад погеройствовать.

— Хорошо, позови его. Я поведу: в темноте вижу хорошо, точку вражескую запомнил, способ забраться к противнику сейчас подыщу.

Руся побежала за псом, а я принялся осматриваться. Наряду с естественными неровностями рельефа неподалёку чётко вырисовывалась насыпь, над которой возвышался ствол орудия. Где-то в самой насыпи, вероятно, был укрыт дзот. Так… Вон там вал совершенно не крутой, и на него забраться будет не сложнее, чем на поваленное дерево; даже псы справятся. Отлично. Вскоре подошёл Полкан, и я принялся разъяснять план. Пёс его одобрил, и мы двинулись заниматься самодеятельностью.

Покинув укрытие, мы ещё не оказались в опасности: фашисты ничуть не смотрели себе под нос, видимо, вперившись в реку, где с минуты на минуту должна была появиться новая волна советских бойцов, так что подобраться к насыпи не составило труда. Взбирались на вал мы максимально тихо: собаки чувствовали запах расположившихся совсем рядом немцев. Вскоре их уже можно было увидеть: се наверняка артиллеристы, обслуживающие то торчащее над всем орудие. Однако что-то тут неладно…

До нашего слуха донёсся рык, а вскоре я засёк фашистского боевого пса, что, видимо, нас почуял и теперь медленно шёл сюда. Требовалось действовать решительно.

— Так, товарищи, — едва слышным шёпотом проговорил я. — беру на себя овчарку, а вы грызите солдат. Если сработать быстро, то они и за «Эмпэшки» схватиться не успеют.

— Поняли.

Подпустив вражеского пса поближе, я выскочил из-за вала и одним быстрым рывком подкатился под собачье брюхо, став работать когтями. Дог, видимо, хотел гавкнуть, но в результате заскулил, тщетно попытавшись ухватить меня зубами. Я несколько раз проскочил между лап, постоянно нанося удары в уязвимые области, и совсем скоро немецкая овчарка была выведена из строя, я же отделался лишь вырванным клоком шерсти. Руся и Полкан тем временем помчались на вражеских бойцов, и когда последние увидели их, было поздно: советские собачьи зубы уже вцепились в фашистские штаны. Как и предполагалось, кому схватить, а кому даже просто взвести свои MP-40 не удалось, а один ринувшийся то ли наутёк, то ли за подмогой солдат был затем догнан и наказан мной. Артиллерийское орудие больше не охранялось.

— Так, и что с пушкой делать? — спросил Полкан. — Её нельзя оставлять, а то придут новые мерзавцы — и толку с операции ноль.

— Уничтожим, — я почесал голову, придумывая, как. — Взорвём! Прочность орудия не безгранична, и оно рассчитано на определённую силу взрыва при пуске. Если засунуть туда более мощный заряд (или два заряда), то казённую часть вполне может разорвать. Ну-ка, где тут боезапас?

Обнаружив снаряды, мы принялись тащить их к артиллерии. Тяжёленькие! Эх, не отказался бы я тогда от экзокота, ну да ладно, управились. Как и предполагалось, два самых мощных заряда, насилу затолкнутые разом, при выстреле разорвали пушку, да так, что мы откатились на немалое расстояние. Хорошо ещё, что вовремя вспомнилось главное правило артиллериста: при стрельбе открывать рот, чтоб не оглохнуть!

— Минус одно! Остался пулемёт.

Вход в дзот оказался неподалёку, но дверь в него ни в какую не поддавалась. Что ж, значит, доведётся заходить с огневой стороны. Псы заняли позицию (на случай прибытия любопытных фашистов), а я стал аккуратно спускаться по валу, подбираясь к стрелковой дырке в дзоте.

Я уже был в десятке сантиметров над точкой, когда пулемёт подо мной застрочил, равно как и другие пулемёты. Видимо, очередная волна наших идёт, ну так подсобить надо. Просчитывая каждое движение, чтоб не попасть под струю огня, я наконец оказался на одном уровне с «окном» и впихнул туда голову. Немецкий стрелок, увидевший вдруг вместо тёмных Днепровых вод кошачью морду, оторопел и отпрянул от оружия, а я воспользовался этим, чтобы заскочить в огневую точку целиком и принять боевое положение. Рот фашиста открылся в беззвучном крике, и он даже не пытался защититься от когтевых атак. Вскоре дзот перестал существовать, вернее, превратился просто в бесполезное укрытие, из которого стрелять уже было некому. Для надёжности я разорвал патронную ленту, большей её частью обвязавшись, дабы стащить, сделал всё возможное, чтобы пулемёт заклинило, а тогда выбрался из дзота обратно на свежий воздух.

Миссия, на которую мы с собаками сами подписались, была выполнена, экспроприированные патроны доставлены советским солдатам (не знаю, подошли ли они к чему-нибудь, но всяко лучше, чем оставлять их фашистам), и СССР ещё на один шаг подвинулся к победе в этом масштабном сражении.

Оставаться здесь дальше не видел смысла, поскольку ещё долго шла битва за Днепр, а мне хотелось побывать и в других эпохах. Ночь за ночью, волна за волной форсировали реку наши солдаты, укреплялись существующие плацдармы и занимались новые. Через какое-время была предпринята попытка взять Киев, но атаку фашистам удалось отбить. Тогда переправившаяся армия тайно зашла с другой стороны, удар откуда стал полной неожиданностью для немцев. Шестого ноября тысяча девятьсот сорок третьего Киев был освобождён. Подарок для товарища Сталина удался.

Бородино

Путешествие во времени Бородино

Напрягши мысленные силы, я провалился в забытье, а когда пришёл в себя, то очутился уже где-то задолго до Второй мировой. Я предполагал побывать в Отечественной войне с Наполеоном и надеялся, что попал именно в то время. Стал осматриваться. Кругом расстелились прекрасные зелёные пейзажи, ещё не задетые индустриализацией, а потому, пожалуй, более красивые, нежели теперешние. Вон виднеется какое-то поселение — пойду туда, разузнаю, что к чему.

Несколько рассредоточенных хат и изб, почти не похожих на современные, составляли собой, видимо, деревеньку. Откуда-то сбоку слышалось мычание коров, из-за заборов доносились звуки кур и, кажется, лошадей. Людского говора слышно не было, вероятно, так как все в это время где-нибудь трудились. Прохаживаясь по деревенской улице (если её можно было с натяжкой так обозвать), я вдруг заприметил у стога наваленного на дворе сена греющегося на солнышке кота. Недолго думая, я подошёл к нему и непринуждённо спросил:

— Что слышно?

Кот оторвался от принятия солнечной ванны, взглянул на меня и, помедлив с ответом, сказал:

— Слышно… В каком плане?

— Да хоть бы в военном, — если сейчас кот удивится, значит, я попал не в тот период, а если что-то даст знать, то всё должно стать ясно.

— Гм… Ну, говорят, французы Смоленск взяли. Теперь, наверное, на Москву позарятся, окаянные.

— Генерального сражения ещё не было?

— Да мышь его знает… Слушай, если тебе охота разведать про что-то в этом направлении, спроси лучше у Клубка, что в самом богатом доме обитает. Его хозяева во время войны весьма поднялись, приторговывают, обозы к солдатам подводят, да и распродают и скупают всякую всячину, а заодно и слухов набираются. Клубок только про торговые да военные дела и рассказывает, аж наскучило.

— Хорошо, спасибо.

Я отправился на поиски торгового кота, продлившиеся не более пяти минут: определить самый богатый дом не составило ни малейшего труда, ибо уж очень он выделялся на фоне остальных. Протиснувшись под дубовыми воротами на двор, я не сразу заметил рассевшегося на крыше избы сородича, который, впрочем, меня со своей высоты определил тут же.

— Клубок?

Кот ловко слез с избы и предстал передо мной.

— Я. В чём дело? Торговаться пришёл? У меня и у хозяев есть всякие полезные штуковины, меняю на еду…

Нда, ещё одного Бобика-затулянта мне не хватало!

— Нет, спасибо, не за тем. Говорят, ты в курсе всего хода Отечественной войны?

— Есть такое. Последний раз было известно, что Наполеон по старой Смоленской дороге идёт на столицу, а Москва потихоньку оставляется теми, кому есть, что терять. Главнокомандующим Кутузова сделали, так он пока отступает. Но все требуют решающей битвы, и вот-вот она будет, вопрос лишь — где. А вот торговля идёт ничего так, вон, хозяева скоро поедут в том направлении с товаром. Лишь бы до сражения успеть: люльки, табак, спиртное, порох, конечно — всё идёт на ура, и чем больше солдат мы застанем, тем скорее товар раскупится.

Судя по полученным сведениям, вот-вот назревала величайшая Бородинская битва, и пропустить возможность присутствия на ней я аж никак не желал.

— Скоро ли ваш обоз отправляется?

— Прям завтра. А тебе какое дело?

— Да как какое: хочу на нашу армию посмотреть, да на то, что будет. Может, повезло бы и Кутузова, Багратиона, Барклая или ещё кого из высших чинов глянуть. Да хоть самого Наполеона, если сражение назревает!

— Этих командиров? Хм… А и сам-то их ни разу не видел! Вот было бы интересно: говорят, Кутузов одноглазый, как боевой котяра? А что, поезжай с нами! Пока хозяева торговаться будут, можно пойти на смотр.

— Добро!

Пристроившись на остаток дня в углу двора, я «промотал» десяток часов сна, и вот уже обоз готов к отправке. Сев в него (вернее, пристроившись на краю телеги с каким-то товаром), я сызнова разболтался с Клубком, потом опять «пропускал» часы за часами, а когда мы уже были подле предполагаемой дислокации армии, глядел по сторонам, чтобы чего не упустить.

В пути торговцы несколько раз останавливались, закупая и сбывая что-то в различных посёлках и городках, и в эти моменты мы с Клубком нередко слазили с воза поразмять лапы. Но вот, самым ранним утром энного дня пути, произошла окончательная остановка: вдали были увидены массы мундиров русских цветов.

— Приехали! Ишь, не прогадали: армия тут осела. Ты гляди, копошатся, будто муравьи.

— Укрепляются, небось.

— Может и укрепляются. Ничего, счас торг пойдёт, и служба солдатская сразу легче покажется!

Не дожидаясь хозяев, мы слезли с телеги и побежали к армии. Действительно, вблизи стало ясно видно, что солдаты орудуют лопатами и прочими инструментами, строя всевозможные укрепления прямо в поле. Сомнений почти не было: мы под Бородином, и совсем скоро сюда нагрянет Великая армия Наполеона.

Читал про Бородинское сражение в одном четырёхтомном романе, так что живо представил себе все расположения войск. Штаб должен был находиться на некоторой возвышенности, откуда пусть и не всё, но основное видно, там же должны были восседать генералы. Мы, видимо, подошли с левого фланга укреплявшихся войск: об этом можно было судить по тянущимся в одну сторону рядам бойцов и по логическому направлению возводившихся баррикад. Окончательно предположение подтвердилось обнаружением редута — пятиугольного укрепления с валом и рвом. Не иначе, это Шевардино, деревня неподалёку Бородина… ну, как неподалёку — до штаба топать бы довелось несколько пар километров.

Насколько мне известно, на Шевардинском редуте за день до Бородинской разыгралась ожесточённая битва, в ходе которой он много раз переходил из рук в руки. Произошло это по занятной случайности: французы погнались за каким-то разведотрядом и налетели на редут. Приняв его за авангард, то есть передовой отряд русской армии, Наполеон приказал направить удар на то, что на самом деле было флангом. В итоге наши лишились левого фланга, а расположение французских войск стало таким, что пришлось перестраиваться, оставляя укрепления с необходимостью выстраивать новые.

Конечно, было бы интересно посмотреть и на сражение под Шевардино, и под Бородино так, как оно было, однако я уже читал про это, почти побывав там. Гораздо интереснее лично для меня было увидеть, как же всё сложится, если битва всё же пойдёт по-другому, как предполагалось изначально. Вот только как это устроить? Предупредить разведчиков, чтобы были поосторожнее? Надо попробовать.

Я сообщил Клубку о предполагаемом местоположении командиров, заявив, что сам собираюсь пока побродить в этой области, осмотрев всех выдающихся личностей попозже. Подумав, кот тот решил со мной не оставаться, чтобы и любопытство удовлетворить поскорее, и чтобы не упустить хозяев, которые неизвестно, насколько задержатся здесь. Итак, я остался сам и принялся искать способ предотвратить нападение на редут.

Мои небольшие раздумья были прерваны замеченным движением: небольшая группа русских отделилась от армии и направилась куда-то прямо (относительно направленности укреплений). Да это же, наверное, тот самый отряд, что привёл за собой «хвост»! Не мешкая, я припустил во весь дух и вскоре шёл уже вровень с разведчиками. Впрочем, затем я забежал сильно вперёд и стал высматривать неприятеля.

Вот показались синие мундиры, целое их море. Захватчики пребывали на стоянке, но по тому, что все были при ружьях и в боевой одежде, можно было судить о готовности их выдвинуться по первому же приказу императора. Сначала я хотел развернуться и с громким мявом промчаться мимо наших, так их предупредив (пользоваться человеческой речью считал излишним), но тут в голове загорелась идея получше.

Вместо того чтобы бежать назад, я, напротив, помчался на французов. Часовые заметили меня, но ничего предпринимать не стали. И действительно: что такого в приближающемся к тебе коте, пусть и крупных размеров? Проскочив мимо дежурных, всё-таки не столько от подозрения, сколько от любопытства косившихся на меня, я подлетел к ближайшей группе, сидевшей у костра и что-то евшей. Судя по запаху — мясо. Говорят, Кутузов грозился заставить французов питаться лишь лошадиным мясом, и это так и произошло, правда, ещё не теперь.

Подобравшись к подкрепляющимся, я изловчился, да и стащил прям из-под носа одного из солдат отборный кусок говядины. Обворованный боец взмахнул руками и вместе с товарищами некоторое время пребывал в остолбенительном изумлении, а потом принялся кричать, одновременно хватаясь за ружьё:

— Le voleur!!! (Вор!!!) — орал он по-французски, прибавляя разных «красных» словечек, но я, к своему удивлению, вполне его понимал, видимо, оттого, что пребывал во сне.

— Le sot, ne tirez pas! (Идиот, не стреляй!) Nous déménager après le tir! (Мы же по выстрелу выдвигаемся!)

         Кто-то из камрадов попытался остановить не на шутку рассерженного француза, но было уже поздно. Прогремело ружьё (впрочем, выпущенная из него пуля даже не претендовала на задевание меня, совершенно уйдя в сторону), и тут же всполошились ряды иностранцев. Одни, видимо, решили, что пора наступать, другие же предположили нападение русских, и тоже выстрелили не пойми куда, а наш разведотряд наверняка это услыхал и понял, что подобрался слишком близко. Я даже, кажется, заприметил наших ребят, но отвлечённый неразберихой неприятель не обратил на них внимания, благодаря чему разведчики смогли вовремя повернуть и скрыться.

         Что ж, отлично: истребление Шевардинского редута, надеюсь, предотвращено, и теперь самое время глядеть, как же это отразится на ходе сражения. После небольшого переполоха Великая армия вдруг собралась, да и двинула. Похоже, Бородину предстоит быть на день-другой раньше, чем в истории. Я перебрался поближе к основным нашим силам, на такое место, откуда можно было наблюдать приготовления наполеоновцев. Вот колонна пехоты уходит в лес, чтобы зайти сбоку, вот расставляется артиллерия. Император сам проработал план сражения, вернее, написал диспозицию — пару основных пунктов, в том числе и о расположении пушек, вот только ни один из этих пунктов не мог быть исполнен. Взять хотя бы артиллерию: с указанного Наполеоном местоположения она никак не могла дострелить туда, куда требовалось, но всё же была расставлена именно так по слову императора.

         Вскоре началась артиллерийская подготовка со стороны французов. Едва не оглохши от залпа сотен орудий, я приглядел себе местечко получше — высокое дерево с краю Бородинского поля. Оттуда и русских было видно, и их противника, и самому можно было не бояться попасть под ноги пехоты, лошадей кавалерии или под ружейный залп.

Неудивительно, учитывая вышесказанную ошибку императора, что ядра в большинстве своём уходили впустую, падая перед рядами наших ребят. Артиллеристы поняли этот просчёт уже после того, как вступили в бой пехотинцы, и командир, пренебрёгши диспозицией, принял решение передвинуть пушки вперёд.

По-настоящему, основной удар французов сперва был направлен на левый фланг, пострадавший от Шевардинской битвы, а потом перенацелен на центр, где располагалась наша батарея под защитой корпуса Раевского, однако сейчас первой задачей стала атака на середину, ведь бить по укреплённому редутом флангу представлялось нерациональным. Русские пушки сразу действовали, как надо, и поливали огнём переправлявшиеся через реку Колочу пехотные дивизии.

Плюя на пока ещё казавшиеся небольшими потери, французы пробились к кургану, на котором стояло восемнадцать наших орудий, и вступили в схватку с корпусом Раевского. К канонаде и характерному звуку картечного выстрела, просто скосившего часть бойцов неприятеля, добавилась залповая ружейная пальба с обеих сторон, и вскоре местность оказалась укутана пороховым дымом. Судя по всему, первую атаку на пушки удалось отбить, но тут же подоспели новые враги.

В этот момент Кутузов ввёл в битву за батарею весь артиллерийский резерв — шестьдесят орудий, и последовал плотный пушечный огонь. За ещё более усилившимися облаками дыма почти ничего не было видно, но число синих мундиров визуально не уменьшалось, и укутанная пороховыми тучами масса французов под время от времени гремевшие залпы постепенно продвигалась вглубь передовых наших позиций. Оборона постепенно слабела, и вот наполеоновцам удалось добраться до входа в редут, защищавший батарею. Тут же войска неприятеля просто ворвались в укрепление, захватив важнейшую позицию.

Но недолго довелось врагам владеть курганом: около высоты оказался один из пехотных полков, следовавших на левый фланг (там тоже кипела битва, хоть он и не был основной целью). Проходившие тут же начальники возглавили контратаку, приобщив к делу полк егерей, и пошёл яростный и ужасный бой. Русские солдаты ударили штыками, любимым их оружием, прямо на редут, и, несмотря на отчаянное сопротивление, в течение получаса возвышение удалось отнять и возвратить орудия. Даже французского генерала удалось пленить, а из пары тысяч человек во вражеском полку осталось лишь несколько сотен.

Между тем что-то происходило и на левом фланге, что лично я мог видеть разве по вздымавшимся издалека пороховым облакам, но о чём впоследствии узнал от Клубка, таки задержавшегося до сражения. Если в истории основные действия развивались вокруг Багратионовых флешей (флешь — окоп, идущий под острым углом; Багратионовы же они потому, что там стояли войска под началом Багратиона), то сейчас французы долго пробивались до тех укреплений, а на них самих застопорились и прекратили развивать наступление в том направлении. В реальности, конечно, Наполеон тоже перенаправил силы с левого крыла на центр, но с той разницей, что флеши удалось взять, правда, оборону это ничуть не сломило.

Полк, ушедший перед битвой в лес по плану императора, из-за движения по пересечённой местности рассеялся и был вынужден строиться просто под огнём наших. Там как раз проезжали пушки, которые и были направлены на неприятеля. Понятное дело, что из такого лесофлангового манёвра у пехоты ничего не вышло — это один из всех пунктов Наполеоновой диспозиции, который не был и не мог быть исполнен.

         Нацелив все силы на середину, где стояла уже ненавистная захватчикам батарея Раевского (впрочем, уже не Раевского: Кутузов, видя истощение сил корпуса, отвёл его на второй план, заменив другим), Наполеон приказал открыть перекрёстный огонь из полутораста орудий по кургану. Правда, перед этим следовала небольшая передышка, возникшая благодаря налёту казаков на тыл противника; наверное, именно в тот момент император впервые за битву усомнился если не в грядущей победе, то в надёжности своих позиций.

         Я бы мог воспользоваться условным затишьем, чтобы смотаться в штаб и глянуть нашего главнокомандующего, но не стал этого делать: покидать удобную позицию на дереве было рискованно хотя бы тем, что потом к ней можно и не добраться. Впрочем, Клубок позднее описал мне Кутузова, и, вкупе с виденным на портретах, я смог вполне ясно составить себе представление об этом человеке. Действительно, он, к слову, избранный главнокомандующим вопреки воле царя, но волею народа, лишился одного глаза в давно прошедших битвах. Это был вполне обычный упитанный старичок (сравнительно со всякими молодыми генералами), со своими причудами и привычками. Так, пока кипела Бородинская битва, между отдачами приказов и продумыванием возможных ходов врага, Кутузов читал какой-то роман, донесения выслушивал спокойно, так же спокойно распоряжался и одобрял или отклонял приносимые ему предложения. Говорят, Кутузов был почти одинок своей точкой зрения среди командиров, но он был заодно с солдатами, чувствовал, чего хочет каждый боец, и действовал не для своей славы, но для блага Отечества.

         …Начался перекрёстный огонь по нашей батарее, и первым пошёл в атаку французский кавалерийский корпус. Кирасиры прорвались сквозь адский огонь, обошли курган слева и, сделав залп из пистолетов да орудуя саблями, хотели ворваться на высоту, но не тут-то было. Иностранную кавалерию со всех сторон встретил упорный огонь русских, и, не в силах ничего сделать, с огромными потерями всадники оказались отброшены. Позже это место на поле брани французы окрестили «могилой французской кавалерии», и недаром.

         Однако, воспользовавшись конным ударом, что сковал обороняющуюся дивизию, пехотные войска сумели ворваться на батарею с фронта и фланга. Начался кровопролитнейший бой, описать который словами не представляется возможным. Просто представьте себе два громадных подразделения, сошедшихся на штыках; одни, французы, прут в превеликом количестве, намереваясь заработать себе славу, но находя преимущественно смерть; другие, наши, стоят насмерть, их боевой дух выше крыши, и, несмотря на редеющие ряды, они без устали колют захватчиков, чтобы прогнать их с родной земли.  Но силы здесь неравны, и вот, после жутчайшего зрелища, батарея Раевского пала.

         Получая известие об уничтожении батареи, Наполеон бросает на это место все силы… Вдруг моё наблюдение оказалось прервано: пушечное ядро, нацеленное в русские войска, попадает в дерево, на котором я восседал, и тут же пришлось из кота превращаться в птичку. Спрыгнув с ветки, стремительно приближающейся к земле, я оказался на открытом воздушном пространстве и тут со всей силы завертел хвостом, припоминая свой давний трюк. Импровизированный пропеллер не успел совершенно остановить падение, но позволил мне приземлиться чрезвычайно мягко. Вот бежит какой-то корпус синих мундиров, и мне пришлось стремглав спасать от них, чтобы не быть затоптанным. Мчался я не в сторону наших позиций: критично мешали вражеские войска, так что моё движение было направлено к штабу Наполеона.

         Вот видны идеально построенные французские солдаты в более красивых, чем у остальных, нарядах, на них нет ни крови, ни дыр — это наверняка гвардия, элита и последний резерв войск императора. Значит, и сам полководец где-то рядом. Я пробежал мимо гвардейцев и оказался на возвышенности, где несколько палаток образовали штаб. Вон довольно низкорослый человек в двуугольной шляпе всматривается в подзорную трубу. Красивые одежды вместе со знакомым профилем лица подсказывают, что это и есть Наполеон.

         Не успел я как следует разглядеть Бонапарта и даже сильнее приблизиться к нему, как ко мне подбежал какой-то необычайно пушистый и красивый кот.

         — Ты кто такой?! — обратился он ко мне явно враждебно.

         — Сам-то кем будешь?

         — Я Le Beau (Любу́), императорский кот! Меня гладит сам Наполеон! А теперь отвечай: кто ты?!

         — А я обычный кот Мяунжик, проживающий на земле, народ которой задаст вам трёпку.

         — Трёпку? Хо-хо, не смеши: половина вашей армии разбита, второй долго не просуществовать, а Москва вот-вот падёт пред ногами победоносных французских солдат!

         — Да, мы потеряли пол армии, но наш боевой дух не сломлен! Посмотри на поле брани: пала батарея, повреждён центр, однако наши бойцы стоят! Убив половину русских, вы не пробили оборону, и вам нас не разгромить, пока последний солдат ещё держит ружьё со штыком наизготове! А если и сдастся Москва, то не сдастся Россия, и вам не установить власть своей империи над нашей. Стояли бы ваши полки, лишившись половины личного состава, или разбежались бы врассыпную?

         — Вы не выстоите, — после недолгого молчания уже с нотой неуверенности отвечал Любу́, — Наполеон пошлёт в бой гвардию, и тогда никому не избежать смерти или плена!

         — Русские в плен не сдаются.

         — Тогда гвардия вас просто сомнёт! Одно слово императора — и победа наша!

         — Бонапарт не пошлёт в бой гвардию. Вы сразили только половину наших, а значит, прошли лишь полпути к победе. У вас не хватит сил сработать ещё раз так же, а у нас хватит, потому что мы стоим насмерть за Родину. Гвардии не сражаться, ибо нет никаких признаков победы, и только глупец станет в этих условиях атаковать последним резервом. Наполеон не может себе позволить потерять гвардию так далеко от родных земель. Генерал, не оставляющий свежих войск на следующий после битвы день, будет бит.

         Императорский кот во время моей неспешной, спокойной речи стал рассматривать собственные лапы, опустив голову, и хотел, но не мог найти контраргументов. Император, которого я наблюдал краем глаза, похоже, пришёл к моим выводам сам, потому как тоже склонил голову, подперев её обеими руками.

         — Нет… нет! Мы… возьмём Москву…

         — Но не одолеете нашу армию, зато потеряете свою.

         Больше Любу возражать не пытался. Бородинское сражение угасало, всё реже и реже слышались выстрелы, массы войск уже почти не двигались. Вскоре меня нашёл Клубок и рассказал о нашем главнокомандующем то, что я уже приводил выше. Постепенно надвигалась ночь, и с потемнением Кутузов приказал отход.

В сентябре тысяча восемьсот двенадцатого Великая армия получила смертельную рану и, конечно, сумела дойти до столицы, но это не дало желаемого эффекта. Сбережённая Кутузовым армия, отдав Москву, со временем стала гнать французов, окончательно деморализованных. Неоценимую поддержку в этом, естественно, оказали партизаны, да и простые люди тоже. Известно, что крестьяне не несли наполеоновцам ни корма для лошадей, ни припасов ни за какие деньги, а просто жгли всё то, что было необходимо врагу. В Бородинской битве не оказалось победителя (впрочем, на войне никогда не бывает победителей), и хотя и Наполеон, и Кутузов записали на свой счёт выигрыш, никто не достиг цели. Зато увидевшая непоколебимость русских армия французов, ещё и распустившаяся в Москве, стала таять сама собой, и скоро земли Отечества были очищены от захватчиков.

Вдоволь нагулявшись по просторам истории, я решил, что пора бы возвращаться в реальность. Собрав все мысленные силы, я для гарантированного пробуждения окунул морду в воды Колочи, и обнаружил, что проснулся уже в помещениях Кошачьего Научно-Исследовательского Института.

Когда Мяунжик Враузер окончил рассказ, котята ещё с минуту молча сидели, абсолютно увлечённые слушанием.

— Ну и ну! Какие интересные истории содержаться в истории!

— Да-а-а… Так и хочется тоже побывать в прошлом! Теперь уроки истории точно прогуливать не буду!

— Кстати, Мяунжик, а «песками времени» ещё можно воспользоваться?

— Думаю, можно: ящики с ними так и хранятся в КотНИИ. Я предложу передать один из них в школу.

— Отлично!.. Что ж, до встречи?

— Бывайте!

Оцените произведение «Путешествие во времени»
 
7
 
2
 
0
 
0
 
0
 
0
 

Опрос был создан 17:47 февраля 1, 2017, на текущий момент проголосовали 9 человек.
Лого 3

Агент

К следующему рассказу